У вас растет девочка

Такой трудный возраст – от трех до двадцати

Я листаю старый альбом с фотографиями. Вот младенец в ползунках, пухленькие ручки, смешное личико, удивленно–испуганный взгляд. Трудно определить, девочка это или мальчик: в ползунках и пеленках все кажутся одинаковыми. Еще страница – и на меня смотрит очаровательное создание в платьице, ажурных носочках, с бантиками на голове. Кокетливый взгляд, самоуверенная улыбочка, выбившаяся прядь волос. Здесь дочери три года. Превращение очевидно. Непонятно одно: когда оно произошло?
– Мама! Смотри, эти колготки подойдут вот к этому платью?
– По–моему, нет, – с досадой отвечаю я, боясь, что из–за ее самостоятельных сборов мы опять опоздаем в детский сад.
– А по–моему, подходит! – заявляет она и напяливает красные колготки к зеленому платью.
Разве ей докажешь? Три года – трудный возраст.

А вечером дочка идет расстроенная, жалуется: «Сережа сказал, что я вся разноцветная, как попугай!». Странно, почему какой– то Сережа имеет вес… Ведь я говорила то же самое!

Переворачиваю еще один альбомный лист. На фотографии серьезное лицо, вдумчивое выражение глаз. Еще бы! Пять лет – немало!
Через день дочь приходит вся в слезах. Молчит. И первый раз ничего не рассказывает. Бросаюсь успокаивать – а в ответ плач навзрыд. Оказывается, тот самый Сережка «ушел к другой». Все было уже решено. А какая–то Настя спутала все планы!
– Теперь получается, – всхлипывает дочь, – что меня никто не любит. Это же нечестно!..
В ту же секунду я готова рассмеяться, махнуть рукой: глупости! Какая любовь?! Но останавливаюсь. Слезы–то настоящие… Остается только пережить вместе обрушившуюся беду. Без притворства. Всерьез. И я не устаю повторять изо дня в день дочке, что она самая красивая и самая лучшая. Как еще я могу ее поддержать? Ведь пять лет – такой трудный возраст. Именно сейчас начинается становление личности. Читаем на ночь книжки, делимся своими мыслями, вместе планируем будущий день. Болезни, бессонные ночи. Неужели когда–нибудь хватит сил все это повторить?
Кто–то из мудрецов сказал: «Иные минуты идут так медленно, а года так быстро». И вот на фотографии школьница с цветами. Угловатая девчонка с непослушными хвостиками. Даже не верится, что это и есть моя Светка. За обедом, уплетая суп, она вдруг останавливается:
– Да! Совсем забыла, мам, самое главное: вы меня за двойки бить будете?
– Ну а ты как думаешь?
– Думаю, вряд ли.
– Правильно думаешь.
Светка снова возвращается к супу.
– Тогда скажу: я сегодня первую двойку получила…

Очень скоро я смогла сформулировать главный принцип в отношениях с дочерью: нужно быть для нее настоящим другом. Школа, институт, учителя, многие люди, с которыми придется ей общаться, – все это временное и не стоит того, чтобы жертвовать ради преходящих ценностей (отметки, престиж, первенство) истинными: душевным родством с ней. Система наказаний не метод воспитания. И дело не только в том, что именно девочки особенно болезненно относятся к грубому слову: они помнят это и никогда не прощают. Проблема еще и в том, что девочка непременно понесет опыт своей семьи дальше, в собственную семью. И когда–нибудь вы с удивлением обнаружите: дочь разговаривает с вашим внуком исключительно на повышенных тонах, может на ровном месте дать подзатыльник своему ребенку и при малейшей ссоре с муже готова выставить его чемоданы за дверь.
Мать для дочери очень долгое время – единственный настоящий авторитет, объект пристального внимания и подражания. Именно от матери в первую очередь девочка усваивает искусство играть женскую роль.

… Сидя на кухне, я листаю старый альбом с фотографиями. Поздний вечер. Я жду свою дочь. Ей уже шестнадцать. И хотя, на мой взгляд, приходить домой позже десяти – последнее свинство, я учусь ждать. Шорох ключей в дверях.
– Привет, мам! – Светка улыбается. – Ты чего такая расстроенная?
Нет, конечно, она не издевается, я даже уверена, что она любит меня. Но почему какие–то подружки, компании, дискотеки – всегда важнее?
«Таков закон жизни, – слышу от друзей. – Дети рано или поздно уходят». «Плохой закон!» – думаю я. А дочь аккуратно заворачивает в газетку мои личные туфли на высоком каблуке и объявляет:
– Я иду встречать Новый год в компанию!
Хочу взорваться, загородить ей дорогу, отругать, запретить. Но говорю только, старясь казаться спокойной:
– Позвони, пожалуйста, а то я буду волноваться…

«Какое у тебя право вмешиваться в ее жизнь?» – говорит рассудок. Но я все равно срываюсь, хватая одежду, как девочка, и бегу к своей маме:
– Мама, мама! Что мне делать?! Светка ускользает между пальцев!
Мама смотрит на меня поверх очков, гладит, как в детстве, по голове, внушает не хуже любого психотерапевта:
– Спокойно, дочка, спокойно! Ведь ей уже 16! В четырех стенах тесно, ей нужна жизнь.
– Но скажи, разве я когда–нибудь обижала тебя? Разве я…
Мама, улыбаясь, грустно смотрит на меня. Все повторяется…
– Ты верь в нее, – говорит мама тихо. – Люби, терпи и верь. У нее сейчас трудный возраст. Она обязательно вернется к тебе.

Мы со Светкой сидим на кухне и пьем чай. Несмотря на то, что у дочери уже своя семья, она часто приходит ко мне посоветоваться или просто поболтать. На полу ползает мой кудрявый внук. Я еще не привыкла к роли бабушки. Ведь моей младшей дочери, Маше, только исполнилось тринадцать. Она надевает пальто и заворачивает в газетку туфли на высоком каблуке.
– С какой стати ты берешь мои туфли?! – возмущается Светка.
– Они мне нужны! – бросает младшая сестра через плечо. – Я иду встречать 8 марта в компанию! – быстро сообщает она мне и скорее выскальзывает за дверь.
– Позвони! – кричу я ей вслед.
– Я в ее годы за уроками сидела – возмущается Светка, лишенная туфель.
– Просто у нее трудный возраст, – вздыхаю я.

Тандит С. Такой трудный возраст – от трех до двадцати: Особенно для тех, у кого растет девочка // Первое сентября. – 2004. – 20 янв. – С. 8